Слонский. Рефлексы и послеистории

чешуйная шкура, под мост мостовая, пять доз муэдзина, обтравлен трамваем,
галоп на галату, чаёвничать к чайкам, лукошки-мормышки, гранёный гранатов



вернуться наверно
так только как сразу
костян и полина:
влюбился, зараза.

Следует написать в «Спортлото».

Люди бывают добрые, веселые, грустные, добрые, хорошие, благодарные, большие люди, маленькие. Гуляют, бегают, прыгают, говорят, смотрят, слушают. Смешливые, барные. Красные. Короткие. Женщины бывают добрые, говорящие, светлые, меховые, горячие, красивые, ледяные, мелкие. Бывают еще люди без усов. Люди бывают сидячие, стоячие, горячие, теплые, холодные, настоящие, железные. Люди идут домой. Люди ходят в магазин. Люди играют на пианино. Люди играют на рояле. Люди играют на гармошке. Люди идут на Плеханова. Люди стоят возле дома. Люди терпят. Люди пьют воду, чай. Люди пьют кофе. Люди пьют компот. Пьют молоко, пьют морс, пьют кефир. Заварку. Пьют еще квас, лимонад, спрайт, фанту. Едят варенье, сметану. Люди думают, молчат. Больные и здоровые. Становятся водоносами, водовозами. Люди в корабле, в самолете, в автобусе, в электричке, в поезде, в трамвае, в машинке, в вертолете, в кране, в комбайне. Люди живут в домиках, в комнате, на кухне, в квартире, в батарее, в коридоре, в ванне, в душе, в бане. Люди уходят, выходят, бегают, люди еще катаются, плавают, купаются, кушают, едят, умирают, снимают носки. Люди слушают радио. Люди не терпят. Люди едят. Говорят. Люди лохматятся. Писают, какают. Люди переодеваются. Читают. Смотрят. Мерзнут. Купаются. Покупают. Греются. Стреляют. Убивают. Считают, решают. Включают, выключают. Люди еще в театре. Катаются на санках. Волнуются. Курят. Плачут, смеются. Звонят. Нормальные, гарные, озорные. Люди спешат. Ругаются. Веселые. Серьезные. Люди барабанят и громыхают. Не лохматятся. Теряются. Рыжие. Глубокие. Люди сдирают кожу. Люди ремонтируют домик, сарай. Люди потерпят. Люди рисуют, пишут. Лесные. Люди колют дрова, пилят, топят. Люди еще здороваются, говорят, прыгают, бегают. Люди конечные. Люди летают.

За эту картину Мазимира Калевича 4 ноября ожидают получить 60 миллионов.

Мы подходили к эскалатору — я и моя девушка, которая только что сказала, что всё плохо, и что она вообще ничего не хочет, и это не из-за работы, как раньше. Я шел и думал, как это, и вдруг заметил одну женщину, она шла навстречу, и что-то было не так. Мы почти поравнялись, и я разглядел лучше: у нее была расстегнута блузка, под блузкой был жёлтый с коричневым лифчик, и она плакала или рыдала. Лицо и шея были почему-то пятнистые, и я подумал, какой же я мудак. Девку кто-то изнасиловал, а я иду под ручку со своей, сравнительно нормальной, и боюсь предложить помощь, потому что вдруг помощь взаправду нужна. А так мы пройдем мимо и получится, что она просто выпила два лишних коктейля и немножко расстроилась. Мы прошли, у меня за спиной раздался какой-то раненый звук, но показался поезд и стало не слышно. Мы встали на ступеньки и молча поехали вверх, заснём снова на разных диванах, наверное. На улице я ещё раз вспомнил ту пьяницу и вздохнул. Под ноги мне подвернулась пустая консервная банка. Я размахнулся и ударил её изо всех сил.

Свалился во сне ―
и раскололся вдвое.
Сидел на стене ―
кап зрачок в сковородку.
Кофе. Солнце сквозь ставни.

Позавчера купил новый телефон. Пару дней я с ним уже отходил, так что теперь могу ответственно заявить: это идеал. Он звонит и принимает — потому что ничего другого телефон и не должен делать. Никакой ерунды вроде видео (хочешь стать звездой ютьюба? на завод иди работай, тунеядец), кучи мегапикселей (фотографировать надо на фотоаппараты, развелось тут мобилографов), встроенной GPS-навигации (это телефон, а не навигатор, идиоты), фонариков-лошариков и так далее. Форм-фактор прогрессивный: слайдер с большим экраном (диагональ — ажно 7 сантиметров). Дизайн тоже не подкачал — строги чорни цвет, крупные буквы, кнопки с приятным ходом.

Спасибо тебе, безымянный мастер Ван Ли. Твоя версия восьмигигабайтной нокии N95 чудо как хороша.

С завтрашнего, то есть уже сегодняшнего дня мне предстоит вычерпать море спокойствия увлекательнейшей работы, я вынужден сообщить очень важную вещь: в Калининграде невозможно проявить цветной слайд. В Литву сгоняйте, говорят.



( приходится подкрашивать вручную )

Я думаю, достаточно сказать, что мы должны были улететь в девять утра, но улетели почему-то только в девять вечера, и тут же станет понятно, насколько полезно, благодарно и смиренно мы провели последний день отупска.

Спасибо за полёт! Снова ждём вас на самолётах ГТК «Россия»!

Смотрели футбол в кабаке в Сестрорецке. Еду оттуда по кольцевой отвезти Костика в жопу мира на Ржевку. Меньше сто сорока не получается. Обратно Саша, не любительница скоростей, просит ехать через город — дорога не очень сухая, на кольце стремновато. Но после КАДа всё какое-то медленное. Только я об этом думаю, как бац — из кустов мне уже палкой машут. Делать нечего, собираю манатки, говорю Саше, что иду штрафоваться.

Человек-радар показывает число 98 и с сожалением цокает языком: «Ты гляди, везучий какой, трёх километров не хватило до нормального штрафа». Я с властью полностью солидаризируюсь, обещаю в следующий раз в нужный момент газануть и план по штрафам нормализовать, заодно травлю, что так, мол, и так, с кольца только съехал, футбол в Сестрике смотрели. Человек тем временем всё разложил, ручку в протокол устремил и спрашивает этак обреченно, на меня не глядя: «Как сыграли-то?»

Я, оживляюсь: — Да сам не верю. Выиграли!
Гибдд роняет ручку, натурально: — Не пиздишь?..
Я: — Никак нет, раскатали на отличненько!
Гибдд, возвращает документы: — Езжай домой.

Откидывается на сидение.

— Ничего до утра писать не буду. За победу, земляк!

МУТАНТЫ ГОРОДА СОСНОВЫЙ БОР ПРОТЕСТУЮТ: ИХ СНОВА ЗАБЫЛИ ВПИСАТЬ В
СПИСКИ ПОТЕРПЕВШИХ. «НЕТ ЧЕЛОВЕКА — НЕТ ДОТАЦИЙ», — ЗАЯВИЛА В ЭТОЙ
СВЯЗИ СЕКРЕТАРЬ ЛЕНОБЛГОРЗДРАВРАСПРЕДПРИЁМНИКА ИЛОНА НЕНАЙДЕННАЯ.

В четверг мне нездоровилось. Я освободил себя раньше положенного и вошёл в заведение неподалеку. Занял обычный столик в первом зале спиной к окну, сделал заказ и попытался осилить прессу. Внимание моё было рассеяно.

За длинным столом у стены по-домашнему уютно шумела компания. За стойкой ловили взгляды сразу две официальные девушки. Сверху бубнил музыкальный канал диагональю тридцать семь дюймов. Рыжего кота, который любил спать на подоконнике и терпел мои ласки, на подоконнике не было.

Прозвенел колокольчик. В заведение вплыла масштабная дама в платье хищного окраса. Поискала взглядом, где свободно, не удовлетворилась, переместилась в следующий зал. Подали заказ. Я оставил попытки чтения и взялся за нож и вилку.

Неожиданно у моего стола возникла указанная дама.

— Вы один? — без лишних извините поинтересовалась она тяжёлым голосом.

Я признался.

— Да.

Дама села напротив и стала смотреть на меня. Так садятся и так смотрят не просто так. Я понял намёк, освободил дальнюю половину стола от предметов и вернулся к пище. Дама что-то сказала, но в моё занавешенное сознание пробрались только последние три слова.

— ...водку пить будем?

Я прожевал и проглотил.

— Простите, вы мне?

— Ну кому ещё-то, — колюче отозвалась дама и рывком перешла на «ты»: — Так что, будешь пить водку?

— Спасибо. Нет.

— Как... не будешь?

Мне показалось, что в голосе её зазвенела слеза. Я обеспокоился. Может, быть, похороны? Я сфокусировал особый взгляд и ощупал крупнопористое лицо её. Тени, карандаш, глаза, румяна, щёки, помада, губы. Возраст подходит. Но всё сухо.

— Прошу простить.

Дама или отодвинулась, или стала меньше.

— Извини.

— Извините, — снова извинился я.

— Извините, — повторила она совсем тихо.

Оттеснила стул, поднялась, снова статная, ледоколистая, перенеслась к столу с компанией — и дала отчаянный залп:

— Ну, водку будем пить?

Ответа я не расслышал. Но посмотрел как раз вовремя, чтобы увидеть, как ноги её медленно преодолевают три ступени к выходу. Я поднял взгляд на лицо. Без осадков. На меня она не смотрела.

Я доел фаршированные сыром, зеленой фасолью и ростками чеснока куриные рулетики под сливочным соусом, поданные на чугунной сковороде, с гарниром из запеченной молодой картошки, красного лучка, брокколи и свежим хлебом, расплатился и вышел.

На улице я сел в автомобиль, взялся руками за руль и стал думать о небольшом запотевшем графине голубого стекла.

Триста граммов. Может быть, триста пятьдесят.